Баньюванги, Джава, Индонезия
Иджен – действующий вулкан в восточной Яве, который также является коммерческим предприятием. После трёх крупных извержений 3500 лет назад, создавших кальдеру в 20 километров, вулкан Иджен высотой в 2800 метров вырос до мировой известности благодаря самому кислотному серному озеру в мире.

Каждый день местные рабочие отправляются в «поход», сначала вверх по крутому склону кальдеры и затем вниз, в кратер, чтобы добывать серу – продукт газа, выходящего из вентиляционных отверстий, который собирают у берегов озера в центре кратера. Это химическое вещество используется в промышленности по всему миру. Поступающее из самых недр вулкана, оно найдет свой путь к косметике на вашем лице, спичкам на кухне, удобрениям на вашей лужайке. Оно отбелит ваш сахар к чаю, в новый год запустит в небо фейерверк, отстирает бельё. Серой заполнят оружие для армии, аккумуляторы в вашей машине и батарейках в пульте для телевизора.

Кратер вулкана. Восточная часть Явы, Индонезия. Шахта расположена около озера, рядом с вентиляционными отверстиями.

Иджен является одной из немногих вулканических серных шахт в мире, где добыча серы происходит в действующем вулкане и до сих пор является работой с угрозой для жизни.
 Впервые любопытство к вулкану появилось у меня еще в 2011, после просмотра немого фильма – Самсара. Фильм показывал сцену с мужчинами, несущими плиты серы по грубым утёсам на фоне жёлтых облаков. Яркие цвета жёлтого вещества и коричневые люди на фоне зелёного озера навсегда отпечатали картину жёсткого труда в моей памяти. Мне стало интересно, могло бы быть так, что подобная атмосфера и труд были сконцентрированы в одном месте на самом деле, или же сцена была редактирована продюсерами фильма? Несколько лет спустя то, что когда-то представлялось мне сомнительным, оказалось печальной реальностью.

База с ночлегом для рабочих. Они приезжают на шахту раз в неделю и уезжают в конце недели к семьям. Тут они работают, готовят и спят.
База с ночлегом для рабочих. Они приезжают на шахту раз в неделю и уезжают в конце недели к семьям. Тут они работают, готовят и спят.

К вулкану я прибыл в два часа ночи, припарковал свой скутер и пошёл в местный ларёк, чтобы купить защитную маску. Это было что-то типа лагеря с бамбуковым ларьком, присоединённым к домикам для шахтёров. Они торговали всем необходимым от медицинских респираторов втридорога и фонариков до воды и конфет. Поскольку перекус и вода у меня уже имелись, я купил только шарф, который должен был защитить меня от вулканического дыма. В лагере было полно людей со своими фонарями, поэтому покупать один лично для себя показалось бессмысленным, к тому же у меня был свет от телефона. 
По правде говоря, путешествуя, я пытался экономить на всем. В основном, я торговался на аренде и вещах; цены на еду были невысокими, и всегда можно было проследить сколько за неё платят другие. Я торговался из-за нежелания способствовать нечестной торговле. Меня крайне раздражал тот факт, что меня принимали за неопытного болвана, которого легко обвести вокруг пальца. Но когда это случалось и я показывал, что лучше уйду, чем куплю вещь с несоответствующей своей стоимости ценой, мне шли навстречу. Вообще, во многих странах Азии при отсутствии ценника на товаре продавец берёт его из головы. Если ты неместный – готовься либо платить больше, либо торговаться. Ещё в Индонезии цены за вход для иностранцев в туристические места и музеи в пять раз выше, чем для местных.

Заплатив за вход и пройдя ворота, я последовал за шахтёром с фонариком и пустой бамбуковой корзиной наперевес. Я шёл так, чтобы видеть дорогу и оставаться при этом незамечённым. Энергично, обгоняя шумные компании людей, которые медленно шли и громко разговаривали, он шёл в привычном для себя темпе, не останавливаясь. Туристы, как и я, косолапо перебирали ногами, переваливаясь будто медведи. С моего последнего похода прошло несколько месяцев, ноги отвыкли, и темп шахтёра показался мне достаточно быстрым – пришлось поднажать. Фонарик у него светил в разы ярче, чем те, что продавались в ларьке наивным туристам втридорога. Шагая, он концентрировался точно на дороге и иногда сходил в сторону, пропадая в бездне.

Увы, моя попытка остаться незамеченным оказалась весьма самонадеянной. «Ты должен взять фонарь», – обернувшись и протягивая мне фонарь на резинке, сказал мне на ломаном английском шахтёр. «Дорога узкая, ты можешь упасть». На тот момент я представления не имел, на какой мы высоте и куда именно я мог упасть. Поблагодарив его, я надел фонарь на голову и осмотрелся вокруг. Оказалось, уже несколько минут мы шли по дороге не шире двух метров и с правой стороны был обрыв. Я подошел поближе, чтобы оценить высоту, и не увидел вообще ничего, кроме маленьких фонарей деревень вдали. Свет моего фонаря словно проваливался и растворялся в густой темноте. Ночь была облачной, и лунного света, который мог бы осветить местный ландшафт, не было. Имея при себе фонарик, я понял, что без него я бы уже тут пропал – сгинул бы в небытие. Удивительным было то, что на пути встречались люди и без фонарей, они шли в полной темноте, будто зная дорогу наизусть.

Шахтёр с фонарём и в респираторе.
База ранним утром.

Мы дошли до базы и сели передохнуть. База находилась в полутора километрах от лагеря, и столько же было идти до кратера самой шахты. На ступеньках домика сидели немецкие, польские и индонезийские туристы. Подъедая всё то, что взяли с собой, они вздыхали и массировали усталые ноги. Из польского я понял, что люди жаловались на дорогу и на то, что они совсем не ожидали её крутости. Кто-то даже поворачивал обратно. Усмехнувшись, шахтер зажёг сигарету, взял корзину и предложил идти дальше.

Так выглядит при дневном свете дорога, по который мы шли.

Подходя к верхушке кратера, я почувствовал, что ветер резко переменился и в лицо ударил едкий серный дым. Такого запаха я еще не встречал – он напоминал острый аромат протухших яиц, разлагающихся на солнце. Но как ни странно, невыносимым был не сам запах, а его ядовитая острота. При вдохе она будто прожигала горло и лёгкие, заставляя кашлять до тошноты; проникая сквозь ресницы, она выедала глаза. И когда я понял, что шарф меня не спасёт, шахтёр, словно услышав мои мысли, протянул мне респираторную маску. «Как кстати, – подумал я, – сначала фонарь, теперь и маска». Надев её, я осмотрелся и внизу, в кратере увидел синий свет. «Здесь очень высоко, – усмехнулся шахтёр и добавил: – Много людей умерло здесь, будь осторожен». Я как-то читал о смертях местных шахтёров, о крутом спуске и условиях, в которых они работали. «Следуй за мной, – бросил он, начав спускаться в глухую бездну. – Я покажу тебе синий огонь».

Сера – вот что приводит сотни шахтёров в Иджен каждый день. Покидая базовый лагерь, чтобы пройти три километра к вершине кальдеры, спуститься в кратер и потом проделать тот же путь в обратную сторону, они рискуют здоровьем и жизнью. В поисках драгоценного материала они аккуратно спускаются в чрево вулкана, бросая вызов зною и не страшась разреженного воздуха.
Голубое свечение получается при сгорании серного газа, что делает огонь ослепительно зрелищным, особенно после наступления темноты. Чтобы узреть этот природный феномен предприимчивые туристы нанимают местных гидов, специально чтобы прибыть к вулкану ночью.

«Несмотря на темноту, я люблю работать ночью, – объяснил Сламет, – ночью прохладно и малолюдно». «Зато, чёрт ногу сломит», – подумал я. «В этой шахте рабочего графика нет и шахтёры сами решают, когда им работать», – продолжил он. Из-за сильной жары некоторые шахтёры предпочитают работать ночью, другие же, из-за отсутствия фонарей – днём. «Днём работать очень жарко и только ночью виден синий огонь, – рассказывал он. – Туристы ради него приезжают». Сламет посмотрел на меня, будто намекая, что я – один из таких туристов. Иджен испускает ярко-голубое пламя, похожее на то, что выходит из конфорки газовой плиты. С момента публикации в Нэшнл Джиографик серии фотографий „электрически-синих огней“ от французского фотографа Оливье Грюнвальд сюда едут десятки тысяч туристов ежегодно, благодаря чему туризм значительно вырос. Они приезжают сюда ночью, чтобы увидеть тот самый знаменитый синий огонь – раскалённый до 600°C газ, вырывающийся под высоким давлением из трещин и воспламеняющийся на воздухе. Пламя может достигать до пяти метров в высоту, благодаря чему его видно за километр и многие фотографируют его, не спускаясь в кратер. Чтобы всё не взорвалось к черту, огонь приходится постоянно тушить. „Синий огонь“ – древний феномен, но до публикации, сделавшей его всемирно известным, ночные восхождения на вулкан никогда не были туристическим аттракционом.

Туризм начал приносить немалые деньги в местную казну; его активно развивают, открывая отели и турагенства. На Бали агенты предлагают туристические поездки на Иджен, названия турпакетов незамысловаты и прямолинейны: «Потрясающе электрически-синие вулканические огни» или «Невероятно красивые неземные синие огни». На стенах местных складов и фабрик рисуют граффити «Я люблю Баньюуанги», а шахтёрам выдают толстовки с тем же текстом, делая из людей ходячую рекламу городка, надев на них маску „счастливого гражданина“. И эксплуатируемый корпорацией работник – он даже может неплохо говорить по-английски – начинает играть роль гида. Он выдаст тебе дополнительный фонарик и маску, мол, в сумке „запаска“ завалялась; покажет местность, скажет, что делать, а что нет; сводит туристов вниз и они сфотографируются на фоне огней. По пути назад охотно попозируют туристам и сфотографируются с ними, и после улыбок на камеру попросят дать им немного денег, а из мелких кусков серы шахтёры сделают безделушки на память, которые потом продадут тем же туристам. Понятно, что брать деньги за маски и фонарики – это инициатива самих рабочих, и только тех, кто владеет хоть каким-то английским. Также понятно, что ночью работают те, кто ловок в продажах фонарей и масок и понял, что можно неплохо подработать. Вдобавок к мизерному заработку, всегда можно сыграть на камеру и, разжалобив туриста, выпросить у него пару десятков тысяч рупий (пару долларов). Всё это напоминало мишку на велосипеде, показывающего трюки за конфетку. Как писал Роберт Шрадер в своём блоге: «…в какой-то мере туристы получали удовольствие от опасных условий труда шахтёров. Каждый турист в обмен на юмористические позы предлагал шахтёру либо наличные, либо сигареты. А если удавалось заполучить корзины с серой у шахтёра и сбалансировать их на своём плече, пока его кто-то щёлкнет – это было пределом удовольствия».

Вверх по трёхкилометровому склону: работники поднимают "восседающую на троне" пожилую женщину.
Вверх по трёхкилометровому склону: работники поднимают “восседающую на троне” пожилую женщину.

На рассвете туристы делали последние фотографии и начинали путь назад. Около 8 утра появлялись „рабы“ с паланкинами, как в Китайских горах. Услугами „носильщиков“ пользуются те, кто в гору идти не может, не хочет или устал. Возможно, кто-то увидит в этом поддержание занятости местных и их семей, я же вижу современное эксплуатирование „рабов“. «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие» — Джордж Оруэлл.

Туристка расспрашивает шахтёра об условиях труда.

Вообще, интересно наблюдать за слиянием так называемого „современного рабства“ и культурной формой неоколониализма — гегемонией. Соединяясь, эти два понятия как бы превращаются в современный туризм – развлечение для богатых иностранцев, когда представитель привилегированного класса, ярко демонстрируя свой статус, будет наслаждаться и отдыхать там, где местные страдают и находятся на грани выживания. В случае с шахтой, такие туристы спустятся вниз ради развлечения, чтобы сфотографировать синие огни и себя на фоне, будучи окруженными людьми, которые пытаются заработать себе на хлеб изнурительно тяжёлым трудом с ежедневной угрозой для жизни.

Уродливый турист – это некий современный опыт человека, который посещает места смертей и разорения, и при виде всего получает прилив жизни и вдохновения.
Джамайка Кинкейд, Небольшое место, эссе, 1988.
View from the top of the mine shaft. It's only 300 meters from the top but a 1 km walk to the edge of the crater lake.
Вид на шахту сверху. Она находится всего в 300 метрах от вершины, но в километре пешком от края кратера.

Кроме заработка на „синем огне“ туризмом, с момента открытия шахты в 1968г. для самих рабочих тут не так уж и много изменилось. Дорога в шахту самодельная и протоптанная, с редкими деревянными перилами с одной стороны и ступеньками, сделанными из той же каменистой серной породы, что и жерло вулкана. Люди с минимальным количеством защиты по-прежнему используют традиционное оборудование: металлические стержни, чтобы ломать плиты серы, и фонари вместо факелов. Лишь несколько человек используют противогазы и сапоги, в то время как остальные полагаются на резиновые шлёпанцы вместо сапог и влажные тряпки, которыми они заматывают себе рот и нос вместо противогазов. Это всё является в значительной степени бесполезной попыткой защитить себя от едкого газа, каменистой породы и ожогов.

Дымовая завеса над хребтом кратера.

«Иди туда, посмотри как это делается», — откашливаясь, показал в дымную завесу мой проводник. Вокруг слышался непрекращающийся глухой надсадный кашель, будто я находился в палате, полной больных туберкулезом. Пройдя сквозь завесу и подойдя к другому шахтёру, я увидел, как железной палкой он долбил пол, и оттуда вытекала красная жидкость, будто водянистая кровь. Одной рукой он держал стержень, другой, кашляя, заслонял нижнюю часть лица, периодически отхаркиваясь и сплёвывая на землю. Казалось будто шахтёры выплёвывали свои лёгкие по кусочкам. Неудивительно, ведь даже через фильтры моей респираторной маски просачивались серные ароматы, „ласково“ щекоча горло.

Окутанный ядовитыми испарениями, шахтёр отбивает куски серы.

Ветер менялся, и рабочих раз за разом скрывало за толстым шлейфом ядовитого дыма. Часть зловещего спокойствия шахты заключалось именно в присутствии этой дымовой завесы, которая, вздымаясь над шахтой, поглощала всё вокруг, в том числе звёздное небо и звук. И даже если это выглядело как пар, фактически это был высококонцентрированный сероводород и диоксид серы, выжигающий глаза, горло, лёгкие, растворяющий зубы.

В течение последних 40 лет связанные с работой травмы привели к смертям 70 человек, во многих случаях шахтёры пострадали от разрушительного воздействия на организм серных газов.
Вес корзин, которые работник несёт от источника до базы – около 40 кг каждая.

У кратера шахтеры стараются работать как можно быстрее, чтобы минимизировать время, проведённое в этих условиях. В основном они работают у источника формирования жёлтого минерала, где в процессе работы керамические трубы задерживают фумаролы так, что горячие вулканические пары, проходя через них, остывают, и конденсируясь на другом конце, затвердевают. Закалённая сера может принимать различные формы: от грубо отёсанных кристаллов до скругленных бесформенных комков. Если ступить на пласты осевшего на стенках и дну кратера сероводорода, раздается хруст, будто ходишь по снежному насту.

Некоторые работники курят сигареты со вкусом гвоздики, чтобы избавиться от вонючего серного привкуса.
Многие работают в шлёпанцах.
По пути наверх шахтёры пару раз останавливаются на перекур. Они ставят корзины на специальные опоры, с которых корзины легче подобрать. Вес корзин в среднем составляет от 60 до 90 кг.
Отломанные куски серы, смешавшихся с вулканической грязью.
Отломанные куски серы, смешавшихся с вулканической грязью.

Застывшие куски серы шахтёры ломают стальными стержнями и грузят в корзины ровно столько, сколько могут отнести обратно на базу для взвешивания. В среднем вес ноши составляет 60—90кг за заход, один шахтёр может сделать два или три захода в день. Это означает два или три раза спуститься в кратер глубиной 300 метров и подняться оттуда с тяжёлым грузом. С полными корзинами, шахтёры медленно поднимаются по крутым склонам кальдеры, время от времени останавливаясь для короткого отдыха и, перекурив, идут дальше. Некоторые курят и по пути. Серу носят в специальных плетёных корзинах, соединённых бамбуковой палкой, которая ложится на плечо и с годами оставляет шрамы. Наверху бывалые шахтёры грузят минерал на лично заработанные деревянные тележки, благодаря которым они спускаются вниз чаще и грузят больше. Сделав пару ходок и закончив день, они везут серу на базу (3 км вниз по вулкану). Новички же несут корзины на плечах до самого лагеря, скрипя бамбуком и роняя маленькие куски серы на землю. На базе серу взвешивают и шахтёры получают свой заработок в размере 1000 рупий (7,5¢) за 1кг серы, что в день выходит порядка 5-8$.

Корзины с кусками серы сначала нужно поднять вверх по склону кальдеры на километр, и потом нести три километра вниз до базы.
Работники, несущие добычу, скрываются за толщей серных испарений.
Пустые корзины на вершине хребта.
Шахтёр несёт наполненные серой корзины вверх по склону.

Добыча серы здесь – ручной труд и на данном этапе совершенно не автоматизирован: нет ни эскалаторов, ни лифтов, ни кранов, хотя с момента открытия шахты прошло уже 50 лет. Конечно, Иджен – не единственное место, где можно найти этот химический элемент, но сегодня шахтёры острова Ява являются в своём роде вымирающим видом. Подобным образом когда-то работали и на вулканах в Чили, Новой Зеландии и Италии, но опасность извержений и появление других способов добычи привело к закрытию всех подобных шахт за пределами Индонезии ещё в начале 20-го века. И пока остальные страны автоматизировали добычу серы, индонезийцы не стремились к переменам, ведь модернизация означала бы потерю хоть небольшого, но все же заработка для 300 шахтёров и их семей. «Платят мало, но гораздо больше, чем если бы я работал на плантации кофе или риса», – говорил Сламет.

Рабочие грузят серу на тачки и отвозят их на базу. Тачки шахтёры покупают сами, исключительно на свои средства, это позволяет им перевозить больше серы.

Несмотря на языковой барьер, я всё же попытался коротко сформулировать вопрос, почему свободные люди добровольно участвуют в таком рабском труде? Мой спутник ответил, что помимо очевидной необходимости, подобная работа лишь на короткое время, чтобы была возможность отложить немного денег для семьи. «Из-за таких условий работа не может быть постоянной, – объяснял мне Сламет. Он выгнулся, снял фонарик и продолжил: – Я работаю каждый день. Я только недавно начал, мне нужны деньги. Вообще, люди работают здесь по 4-5 дней в неделю, они получают достаточно, чтобы больше отдыхать. В такой работе главное – это правильно отдыхать». Пускай шахтёры Восточной Явы и получают достойную по местным меркам зарплату, но это не избавит их от шрамов, полученных за время, проведённое в шахте, балансируя на грани жизни и смерти. Жизнь для них – всего лишь бомба замедленного действия и если не смерть, то наверняка ожоги, язвы, недостающие зубы, непрекращающийся кашель, отравленные лёгкие и раздавленные кости плечей. Кому как „повезёт“.

Закончив фотографировать, я вернулся на парковку к своему скутеру. Покидая вулкан, я представлял себе, как рано шахтёры встают, поднимаются к ободу кратера и спускаются вниз к серному озеру. Как им приходится собирать куски затвердевшей тяжёлой серы и нести их на базу пешком почти четыре километра. Как иронично красиво вокруг и ужасно сложно в самом низу. Как этот каторжный труд оставляет людей с деформированными костями и покалеченным здоровьем. Как они выкуривают сладкие сигареты со вкусом клевера, чтобы избавиться от въедливого запаха серы – того запаха, стереть который, как с кожи, так и из памяти, мне удалось не сразу, так крепко и так надолго его едкая составляющая отпечатала картину наиболее тяжёлого физического труда для местных и отпускного развлечения для туристов.